Главная
Инвалиды и общество (СНГ/СССР) Версия для печати Отправить на e-mail
- Вы меня, пожалуйста, простите, - услышали мы вежливый и слегка хриплый голос незнакомца. Я не стал бы вас тревожить, но я понял, что вы знаете Элиасберга... Нашему удивлению не было границ. Перед нами стоял низенький мужчина в потрепанном костюмчике. Вернее, это было лишь подобием одежды. Грязный серый пиджачок, расстегнутый, а точнее сказать, без пуговиц, едва держался на сутулых плечах. Руки болтались, как плети. Руки? Да нет же! Рук не было! Не было рук!

- Что случилось? - запыхавшись спросил подбежавший к нам Карл Ильич.

- Я виноват, - сказал незнакомец. Простите меня. Вы, конечно, Элиасберг?

- Да, я Элиасберг. Но в чем дело?

- Я - музыкант, - с волнением произнес безрукий. И сегодня у меня решающий день...

Мы, трое, переглянулись. Что? Решающий день?

- Простите, я поясню... Я когда-то был музыкантом. Скрипачом. Преподавал в детской музыкальной школе. Одно время вел и хоровой класс... Так что дирижировал. Незнакомец улыбнулся. - Я знаю Вас, товарищ Элиасберг. Я был на Вашем концерте, где Вы исполняли Шостаковича. Я тогда был на излечении в Ленинграде. В военном госпитале. Это после первого ранения на фронте. Ранение было легкое. Поправился. И снова пошел на фронт. В развед-батальон... Фронтовики, особенно разведчики, хорошо знают, как важно различать разного рода шумы. Все существенно: не только оглушающая кононада, но и тончайший писк, едва уловимый свист. Иногда ощущение малейшего шороха может сохранить жизнь... Психика моя, видимо, устроена странно. В моем воображении шум соединялся с музыкой. С одной и той же музыкой. С той самой, что я услышал в Ленинграде, на Вашем концерте, Карл Ильич... Шостакович показал нам грандиозное шествие. Но долго готовил его шорохами. Это в Первой части симфонии.

- Тема нашествия, - подсказал Элиасберг.

- Да, тема нашествия. С тех пор я сплавляю опасный шум с этой темой. Она живет где-то в подсознании. И во что бы то ни стало в звучании струнных (я ведь скрипач). Мгновенно воспринимаю это как сигнал предупреждения, как голос угрозы...

Идет бой. Отстреливаюсь, прячусь за каменной стеной разрушенного дома. Чу! Слышу: струнные! Слева! Отскакиваю. И в то же мгновенье стена слева рушится, превращается в пыль. Так со мной было всегда. Я даже, благодаря струнным, вовремя обезоружил немецкого офицера и доставил его в свою часть в качестве языка. Он дал командованию много ценной информации. Меня после этого стали называть герой. Но в героях я ходил недолго.

...Была ночная вылазка. Поле, по которому мы, советские разведчики, ползли, пробираясь к цели, обшаривалось немецкими прожекторами. Пули ложились рядом. Струнные то и дело сигналили: сбоку! Пригнись! Справа! А тут мой товарищ по разведке. Подполз ко мне, дергает меня за рукав: Куда ползем? - спрашивает. Мы потеряли ориентир. Потеряли! Ты как мыслишь? С какой стороны их башня? Не с этой ведь...

Башней все и кончилось. Дальше ничего не помню. Подорвался я на мине. Понимаю теперь, почему подорвался: перестал вслушиваться в сигналы струнных. Отвлекся от партитуры Шостаковича. Это мне дорого стоило: одну руку отняли совсем, другую отхватили по локоть. Но ничего... Ничего, ничего, словно успокаивая самого себя, твердил это слово наш собеседник. Хотите знать, какая музыка зазвучала потом?

Всех нас, таких вот как я, собрали на Валааме. Несколько лет назад нас, инвалидов, было здесь много: кто без рук, кто без ног, а кто и ослеп к тому же. Все - бывшие фронтовики. Но от нас отказались родные. Не нужны мы им. Моя бывшая жена... не приняла меня... Не приняла... Но ничего. Ничего - ничего... Тут некоторые из инвалидов - фронтовиков нашли себе новых подруг. Медсестры. Санитарки... Есть ведь у людей сердце. И брали женщины к себе в дом таких вот как я. Выходили за них замуж. Но все-таки это исключения. Как правило, инвалиды не выдерживали. Умирали. Сходили с ума. А иные спивались окончательно. Деньги родственники иногда присылали и сразу пропивались.. Я тоже стал было попивать... Но скоро понял, что иду к финалу. Взял себя в руки... Ничего, ничего. У меня товарищ в Ленинграде есть. Тоже инвалид. В тяжелом состоянии. Но у него жена - золото. Написал он мне, что постарается помочь. Пишет, приезжай - мол, в Ленинград, подумаем вместе как быть. Познакомим тебя. Может, женишься. Пишет, что мол, если голова на плечах есть, и ноги держат, то можно жизнь начать сначала. Да и с музыкой, пишет, не расстанешься: на концерты ходить будешь, детей будешь консультировать...

Знаете, товарищ Элиасберг, после этого письма моего друга тема нашествия удалилась, отступила. Совсем! Я услышал лирику Шостаковича. Такой прекрасной лирики на свете больше нет. Только у Шостаковича. Почему? Я думаю потому, что это наша мечта о счастье... через большую трагедию пробивается. Пытается пробиться. В Седьмой симфонии свет мажорный на сумрак минора меняется. И это в лирике, после темы нашествия. Трагическая лирика. Но ведь лирика... Так и у меня сейчас. Я пытаюсь думать, что начну жизнь сначала. Как мой друг написал. Ничего, ничего. Трудно только с небес на землю спускаться, - с глубоким вздохом произнес учитель музыки. Мне бы вот в Сортавалу попасть. В город. Там у меня шофер знакомый. Со связями. Он тут раньше работал. Так он обещал, что без особых проблем отвезет меня в Ленинград, к моему другу. Проблема только одна: сесть на сортавальский пароход здесь, на Валааме. Это не просто. Сортавала - пограничный город. При посадке на Валааме пограничник будет проверять документы. Если меня застукают, это финал: никогда уже мне не выйти больше за пределы монастырского двора. Не выпустят. А это хуже смерти...

Учитель музыки замолчал... Мы, его слушатели, стояли в полном оцепенении.

- Что же практически мы могли бы сделать для Вас? - спросил, наконец, Элиасберг. - Может быть, Вам нужны деньги на дорогу?

- Спасибо. Деньги я достал. Пришлось продать свой орден. Тому же знакомому шоферу. Знаю, что это преступно. Преступно по отношению к себе самому: орден кровью моей добыт. Но ничего... Ничего... Как помочь мне? Вы могли бы, конечно. Надо отвлечь внимание пограничника. Это главное. Надо как-то его заговорить. Вы сумеете, вас ведь трое. Спросите у него что-нибудь. Затейте с ним полемику. А я тем временем постараюсь проскользнуть на корабль. С моряками сам договорюсь. Я уже решил: или сегодня или никогда. И, наверное, Бог мне послал Вас в помощь.

- А, может быть, это скороспелое все же решение? Все-таки у Вас здесь, на Валааме, красиво. Вы можете гулять свободно: свежий воздух, хорошее питание, - стала мягко рассуждать Бронникова.

- Питание... Если верно, что не хлебом единым сыт человек, то ведь тут, на Валааме, для нас, инвалидов, никакой духовной пищи нет. Простого проигрывателя с пластинками не добьешься. Ни о Шостаковиче, ни о Чайковском здесь не ведают. Да я даже скрываю, что музыкант. Засмеют... Что о духовной-то пище говорить, если хлеба вдоволь не дают. Гулять свободно - тоже не положено. Запрет! Здесь не то, что к палатке пройти, где воду продают, а выйти в лес, - все равно, что Вам командировку за границу в НКВД получить. А знаете, почему нас не выпускают из монастыря? Общения людей боятся! Общения! Вот где железный занавес. Действительно железный! На острове-то туристы бывают. А это значит, что мы, инвалиды, того и гляди, сболтнем что-нибудь, о чем рассказывать не полагается. Но эта вольность общения инвалидов с туристами скоро прекратится. Вернее, туристы-то на Валааме будут, но нас отсюда уберут, подальше от туристов. Выберут из Валаамского архипелага островок такой, куда и птица вряд ли залетит. Сейчас план специальный разрабатывается. Но ничего, ничего. У нас страна оптимистическая. Мажорная. Поэтому следят, чтобы мы, инвалиды, не смущали, не озадачивали, не будоражили советских людей своим уродством. Ведь мы не такие как все. Калеки. Мы выглядим плохо. Потому-то нас и держат взаперти, как в гетто. Паспорта отобрали. Чтобы в случае чего сразу выловить нас.

Странно: как только чиновник какой, как только персона какую-либо власть имущая, так человек без сердца. А это значит тема нашествия не отступила, нет. Я-то это хорошо чувствую. Помните, все мы в 30-е годы песню пели: вместо сердца пламенный мотор. Песня о самолетах. А многие почему-то облюбовали для самих себя самолетную внутренность: мотор вместо сердца поставили. Все выше и выше называлась песня. Печальная ирония моей судьбы в том, что я забрался на недосягаемую высоту, на скалу Валаамскую. А спуститься с нее нет возможности. Потому что у охраняющих, жалеющих, лелеющих меня - вместо сердца пламенный мотор. Разве это нельзя сравнить со струнными, что в теме нашествия? Ведь это одно и тоже. Буквальное повторение. И Вы знаете, я опасаюсь говорить с чиновниками, пожалуй, больше, чем нацеленных на меня автоматов. Подхожу к чиновнику. И чу! Струнные! Явственно слышу тот же фронтовой сигнал опасности. Но ведь разница: увернуться от пули можно, а от чиновника нельзя. Он бьет лучше снайпера.

После фронта, здесь на Валааме, я бессонными ночами думал: почему именно струнные темы нашествия так внедрились в мое воображение? Да, я скрипач. Но в этом ли дело? Почему меня не преследовали трубы, тромбоны? Почему я вздрагивал словно от электрического тока, когда слышал струнные? И понял: потому, что струнные вывернуты наизнанку. Да, наизнанку! Вы удивляетесь? Я тоже удивлялся: как это могут скрипки извлекать сухие, потусторонние звуки? Будто из этих скрипок, да и вообще из всех струнных инструментов душу вынули. А ведь это так задумано композитором. Такая оркестровка. Такое сочетание штрихов исполнительских. Потому-то они, струнные, и разрывают душу, что ее вынули у тех, у кого она была. Вот отсюда и бездушная механика. Она - не только в ритме. Она - в самом тембре. Шостакович показал это лучше всех. Вот и сейчас мы думаем-гадаем, как проскочить мимо пограничника? Разве это не борьба с механикой? Ведь сердце здесь и не ночевало. Пограничник-то по идее обязан стоять на страже истины, правды, доброты. Где же это все? Где??!!

Бронникова первой подошла к пограничнику и сославшись на то, что не может найти ни паспорта, ни справки из Сортавальского Дома Творчества композиторов, стала рыться в сумочке, то и дело обращаясь к стражу порядка:

- Как же я это могла потерять, товарищ пограничник? Как я могла потерять?

- Не знаю. Вас не знаю. Не знаю... - слышалось в ответ словно из уст механического робота.

Мы с Карлом Ильичем долго уговаривали пограничника пропустить Бронникову на корабль, идущий в Сортавалу. Элиасберг продемонстрировал свои документы. Я объяснил, что Бронникова - жена Элиасберга, а он - легендарный дирижер, исполнявший Ленинградскую симфонию Шостаковича в те дни, когда скрипачи, учителя музыки, становились разведчиками и теряли руки на фронте, чтобы дать нам возможность дышать Валаамским воздухом.

- Не знаю. Ничего не знаю - срабатывала механика военного устава.

Естественно: на груди молодого солдата сиял значок отличник боевой и политической подготовки.

...Первый гудок парохода возвещал о завершении посадки. К трапу подбежало несколько опоздавших. И тут Бронникова обнаружила затерявшийся паспорт. Никто из нас троих не заметил, как ловко прошмыгнул по трапу наш новый знакомый. На палубе мы сразу увидели его. На последней скамейке. Он сиял.

- Посмотрите на него внимательно: у него красивое лицо. Просто вдохновенное! - сказал Элиасберг. В этом человеке много духовности! И огромная воля! Дай ему Бог удачи!

Мы сели рядом с ним.

- С моряками уладили?- спросила Бронникова.

- С ними все в порядке, - ответил учитель музыки. Их главный матрос сам подошел ко мне, и я попросил его вытащить из моего левого кармана триста рублей. Теперь меня не тронут. А в Сортавале я знаю, что сделать, что сказать. Меня шофер научил. Оказывается не еврейское счастье у меня, не еврейское. Я действительно счастливый, - как-то по-особенному промолвил учитель. И голос его дрогнул...

- Вы еврей? - с удивлением спросил Элиасберг.

- Да, товарищ Элиасберг. Я скрипач без рук и еврей без паспорта. Но ничего, ничего... Моей судьбой на Валааме продирижировали Вы, Карл Ильич. Прекрасно продирижировали! Спасибо. Спасибо. Но почему мы не отплываем? Пора бы уже. А? Вы хотели записать мое имя? У меня все сложно. У меня два имени. По двум моим дедушкам. Звучит это так...

- Инвалид из монастыря - на выход! - прогремело вдруг откуда-то снизу. Инвалид - на выход! - прогремело снова. С трапа командовал пограничник. Кому сказано? На выход!!

Элиасберг подошел к борту:

- Я прошу Вас! Пожалуйста! Пусть он едет к своему другу...

- Инвалид на выход! - повысил голос отличник боевой и политической подготовки. - Пароход не пойдет, пока инвалид не выйдет!

Учитель музыки встал и едва слышно произнес два слова: струнные наизнанку...

- Выходите! Выходите! Не задерживайте пароход! - перебивали друг друга пассажиры. Этот гвалт продолжался не больше минуты, а показался вечностью. ...Когда пароход отчаливал от Валаама, Карл Ильич, Бронникова и я видели, как шел вверх по скалистой дороге к монастырю безрукий инвалид - сгорбленный, маленький, едва заметный. За ним по пятам следовал высокий и статный молодой солдат ...

Отрывок из нашествия на Валааме
 
< Пред.   След. >

Голосования

Болит спина?
 

. Галерея

Посуточная аренда коттеджа с бассейном и баней недорого, цены Вы сможете узнать.. Все еще думаете снять коттедж в Самаре и Самарской области или может быть базу отдыха? Аренда коттеджа - самый подходящий выбор для приватных вечеринок. Вам никто не помешает, только в формате частного дома Вы можете слушать громко музыку, париться в бане, купаться в бассейне без посторонних глаз.
ml
Здесь быстро займы в Оренбурге | На www.safecrow.ru обман при продаже машины.
sp

На днях

Главный санитарный врач России Геннадий Онищенко заявил, что дал указание не разрешать выезд детских групп из России в Великобританию в связи с новым гриппом. Об...
 

На днях

Медики в Йошкар-Оле госпитализировали 22 ребенка в инфекционное отделение детской больницы с подозрением на вирус гриппа А(Н1N1). Все госпитализированные – дети...
 
sl
sl
sp
                 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru